Русский язык как иностранный
сайт Михаила Бордюговского
Последние статьи
02.01.2015
КЛИШЕ_ФРАЗЫ_ДИАЛОГИ
01.01.2015
КЛИШЕ_ФРАЗЫ_Ответы // Ответики (:-)))
Все статьи
Последние комментарии
Случайные фотографии
  • <p><strong>Рим. Форум (апрель 2010) </strong></p>
  • <p><strong>Рим. Форум (апрель 2010) </strong></p>
  • <p><strong>Рим. Форум (апрель 2010) </strong></p>
  • <p><strong>Рим. Форум (апрель 2010) </strong></p>
  • <p><strong>Рим. Монте Палатино (апрель 2010)</strong></p>
  • <p><strong>Рим. Форум (апрель 2010) </strong></p>
  • <p><strong>Рим. Форум (апрель 2010) </strong></p>
  • <p><strong>Рим. Форум (апрель 2010) </strong></p>
  • <p><strong>Рим. Форум (апрель 2010) </strong></p>
Все фотографии

Мысли и заметки

МЫСЛИ,  ЗАМЕТКИ,  РАССУЖДЕНИЯ“ – КОНЦЕПЦИЯ  РАЗДЕЛА

      (1.)  „Философическая“, прямо скажем, сокровенная часть сайта. Если коротко, в одной фразе, и попроще, то так и скажем: „я старый больной человек“, я всю жизнь (за небольшими исключениями) живу в такой удивительной стране, как наша с вами Родина, и среди таких необыкновенных людей, как наши соотечественники, – мне есть, право же, что сказать людям, есть чем поделиться с мыслящею публикой. – Несколько углубляясь, отметим, что в большинстве своём тексты, здесь представленные, – это во многом производное от мироощущения, носитель коего – как бы это осторожнее по нынешним временам нешуточного религиозного возрождения сформулировать – всё ещё не избавился от сомнений, по-прежнему вопрошает, мудрствует, колеблется, до сих пор, как сказал бы М.С Горбачёв, не „определился“ в своих религиозных чувствах и предпочтениях. 

      Памятуя о том, что только и единственно практика – это критерий истины, автор в своё время, более десяти лет назад, к вопросам веры и религии подошёл с серьёзностью и основательностью, пожалуй, выдающих в нём малоискушённого в жизненных вопросах человека, существо вполне простодушное, если не сказать наивное. Ход его мыслей был приблизительно таков. Религия – это вовсе не средство национально-культурной идентификации либо светлый по природе своей, исцеляющий душу, необычайно мощный, изысканный духовный галлюциноген – да, безусловно, и „средство“, и „галлюциноген“, но всё это далеко не главное. Вера, религия есть прежде всего орудие, духовный меч, вверяемый самим Господом либо пророками Его трепещущему от страха смерти и небытия человеку; религия есть средство преодоления, избавления рода людского от смерти, путь истинный, прямой для всех, чающих воскресения и жизни вечной, когда уж более страданий, горя и смерти не будет. Следственно, рассуждал далее автор, истинность вероучения должна поверяться, к примеру, не только в Божьих храмах во дни торжественных богослужений, но в первую голову крайними средствами в крайних жизненных обстоятельствах, то есть когда человек непосредственно сталкивается с Неизбежным, противостоит извечному своему врагу. Кроме того, желательно не ограничиваться единичными фактами и при малейшей возможности проводить серии наблюдений, опытов и экспериментальных исследований с тем, чтобы получить статистически более значимый материал, что весьма облегчит последующий анализ и обобщения. Вооружённому подобной методологией, автору оставалось лишь дождаться подходящих случаев и ситуаций, поскольку самостоятельное проведение изысканий было сопряжено с известного рода трудностями. Пришла на помощь и многое прояснила сама жизнь, эта великая наставница. Так сложилось, что социальный опыт автор представлен достаточно скромными величинами, хотя и выпало ему родиться „в империи“ и жить „в эпоху перемен“, а вот опыт смерти за этот же отрезок накоплен весьма внушительный – в том прежде всего смысле, что автору неоднократно доводилось участвовать в качестве одного из активных действующих лиц в организации и проведении ритуальных мероприятий, связанных с кончиною близких родственников, знакомых, иных умерших, и в рамках исполнения скорбных обязанностей посещать места предварительного упокоения – периферийные морги, покойницкие больниц скорой помощи – и непосредственно созерцать явления и картины, характерные для подобного рода учреждений, и совершать многообразные действия, необходимые для предания тела усопшего (усопшей) земле.       

       Как уверяют наиболее проницательные из мыслителей и экспертов в области психологии творчества, сколь бы абстрактной и логически выверенной ни казалась теория, в ней всегда обнаруживаются некие глубинные интуиции, с точки зрения логики ничем и никак не обоснованные, принимаемые безусловно истинными, – то бишь озарения, образы, фантазии, видения. Более того, на них в качестве постулатов, своеобразных фундаментных блоках и зиждутся любые, самые сложные и изощрённые спекулятивно-логические построения, философские учения, мировоззренческие системы. – Вот именно: когда наблюдаешь последние мгновения земной жизни близких тебе людей, пребываешь в помещениях периферийных моргов и мертвецких покоях БСМП (Больницы скорой медицинской помощи), дланями своими полагаешь тело во гроб, христианская истина-интуиция о бессмертии души, о восстании из мертвых, о вкушении райских блаженств в чертогах Господних открывается вам во всей её полноте и всеобщности (кафоличности).

       Впрочем, не стоит, пожалуй, излишне драматизировать ситуацию. Всё, слава Богу, сводится к тому, как индивидуальная психика воспринимает и переживает те или иные, в том числе и самые скорбные сцены и события. В свою очередь, она, психика, далеко не безгрешна и вполне может ошибаться, и надежда, таким образом, остаётся всегда. При известных условиях ошибочность наших интуиций и ощущений вполне может обернуться весьма убедительным доказательством бытия Б-га. Давно известно: наши органы чувств, убеждения и представления, которые ими питаются, – весьма ненадёжный инструмент познания. Расхожий пример: движение Солнца по видимой нами части небесной сферы. Наши глаза со всей определённостью свидетельствуют о вращении Солнца вокруг Земли, хотя в действительности всё обстоит противоположным образом. Иль не менее глубокомысленное: например, радиоволны, электромагнитные излучения и прочие эфироподобные явления: мы их непосредственно никак не ощущаем, не предусмотрено у нас таких органов чувств, но от этого они ведь не перестают существовать, правда? (А церковь – всего лишь прибор, приспособление, наподобие радиоприемника, чтобы мы могли воспринимать Господа, вступать в живую связь с Ним?). Короче, не слишком полагайся на зрение, обоняние, остальные органы чувств, и, вполне может статься, обретёшь истину – сверхчувственным, естественно, путём.

       (2.)  Далее. Благодаря д-ру Фрейду и его последователям всем теперь хорошо известно, что едва ли не всё в человеке – какую ни возьми особенность его психики и поведения – корнями своими уходит в пору младенчества и раннего детства. Долгое время автору казалось, что названный постулат имеет к нему весьма отдалённое отношение, однако затем под тяжестью неоспоримых фактов свою позицию по данному вопросу ему пришлось пересмотреть.

       Оказалось, это и впрямь не россказни: в первые, самые нежные годы жизни, покуда „матрица“ души девственно, младенчески чиста, изначальные „впечатленья бытия“ оставляют на ней глубокие отметины, неизгладимые следы; формируют такие „поведенческие схемы“, которые протяжённым эхом будут отзываться на всём земном пути; а набор „схем“ вкупе с врождёнными чертами характера и особенностями темперамента – это во многих случаях неразмыкаемый круг (во всяком случае, редко кому удаётся), специфический и такой узкий „коридор возможностей“. Посему  краткий экскурс в историю души, небольшое – всего в одной фразе – путешествие к истокам. Воспитание по принципу „кумира семьи“ (М. Литвак), почитание будущего автора как „земного воплощения“ „верховной личности Бога“ – в первую очередь, со стороны женской половины семьи – наложило свой характерный отпечаток на личность и, возможно, предопределило нечто важное в его взаимоотношениях с миром. Далее „всё свершилось по писаньям“ (А.А. Блок), то есть и в нашем, и в тысячи ему подобных случаев обычно происходит вот что: подросши, став единицей социума, наш герой, всячески сторонясь и избегая душевной близости с родственниками, тем не менее подсознательно, где-то там, в сокровенных глубинах личности, по-прежнему весь полон ожиданий, что окружающие, эти, прямо скажем, чужие ему люди, будут относиться к нему столь же ласково, нежно и трепетно, с не меньшим обожанием и благоговением, что некогда исходили от ближайших родственников, плоть от плоти „своих“. Он весь раскрыт, устремлён навстречу той тёплой волне любви, заботы и преклонения, которая, казалось бы, вот-вот должна его осенить. То есть, фактически, известная христианская заповедь выворачивается наизнанку: пусть ближние – и дальние, без разницы! – возлюбят меня, как самих себя. При таких установках и базовых принципах гармония в межличностных отношениях из состояний чаемых переходит в разряд во многом проблематичных: таких членов коллектива, как свидетельствует практика, в людском сообществе не особо привечают, оправдать их глубинные эспектации особенно не спешат – причём, что характерно, в коллективах не только отечественных, русскоязычных, но и в инославных тож. Отсюда сложности, непонимание, огорчения, обиды – и в „Мыслях …“ они весомо представлены. Возможно, об этом и не стоило бы писать, недостойно это, „не по-мужски“ причину собственных неудач сваливать „на среду“, окружение (хотя по-человечески столь близко и понятно), но „хочу, чтоб поняли меня…“ – сказал один грузинский поэт (или его так перевели), а мы, не мудрствуя, подхватим. Читатель мой, „… ты быть умеешь другом, // Довериться тебе я не боюсь“ (Н.А. Некрасов). 

       (3.)  Продолжая набрасывать „духовный портрет“ нашего героя, охарактеризуем следующий „мировоззренческий“, онтологический пласт его личности. Предметом искренней гордости автора является то обстоятельство, что его духовная жизнь всегда билась в едином ритме с великой страной. Пока существовал тот властный – в ранге едва ли не категорического императива! – тренд, согласно которому вне строго очерченного „круга чтения“ (Булгаков, Воннегут, Маркес, Р. Бах и т.п.) числить себя развитой личностью было попросту немыслимо, автор, насколько это было в его силах, пытался соответствовать господствовавшим культурным веяниям.      

       Когда же одна шестая часть суши, будучи ввергнута в пучину социальных преобразований, живо начала воспринимать иные жизненные ценности и попутно отреклась от серьёзного чтения, автор без сколь-нибудь длительных внутренних колебаний присоединился к „основной тенденции“. (Или соотечественники просто поняли, что жить, „просто жить“, а не „развиваться духовно“, либо смотреть ТВ гораздо важнее и интереснее, чем читать?). Объектом первостепенного авторского интереса стала теперь интеллектуальная продукция, основанная на принципиально иных способах предъявления и  транслирования информации. В отличие от гуттенберговской эпохи, сегодня основным носителем информации выступает уже не печатный текст, но наглядный, зрительно воспринимаемый образ, большей частью движущиеся, мелькающие, мельтешащие картинки. Ничего гибельного для индивидуальной духовности в столь кардинальной смене автор не усмотрел и эстетические свои запросы с начала 90-ых удовлетворял в основном продукцией отечественного телевидения и кинематографа – а откуда, право,  можно было ещё почерпнуть знание о жизни и имеющих в ней место процессах? В связи с этим нетрудно, наверно, заметить, что авторская мудрость, его горестные житейские заметки, наблюдения холодного, разочарованного ума проистекают отнюдь не из богатого жизненного опыта (об этом уже говорилось), а скорее навеяны систематическим просмотром отечественных телесериалов, в первую очередь, относящихся к криминальному жанру. Кстати, не будем забывать: криминальное мирочувствование, преступная жизнь, криминальное мышление и „структуры поведения“ – это и было в 90-ые, во многом остаётся и по сию пору средостением русского духа, сердцевиной национального характера! – Так вот, наблюдение за поступками персонажей, интерес к их речам и психологии, нередко сочувствие их душевным порывам, в целом глубокое переживание экранных перипетий – за неимением сколь-нибудь значимых собственных – давали необходимую пищу уму, подвигали к весьма определённым выводам. 

        Ещё один живительный родник, питающий духовную жизнь автора, – чтение (вопреки предыдущему абзацу, признаемся, что навык всё же не совсем утрачен)  популярных психологических сочинений, рассчитанных на читателя, не обременённого сколь-нибудь систематизированными познаниями в той области науки, что исследует потаённую жизнь человеческой души и сердца. Имеются в виду брошюры и монографии хотя бы таких авторов, как „доктор Курпатов“, М. Литвак (администратор сайта приходится ему земляком), С. Свияш и других врачевателей наших невротизированных, душевно неустроенных соотечественников. Из них автор также почерпнул немало для себя ценного, а некоторые положения современной практической психологии стали для него подлинным откровением. Далее автор счёл возможным присовокупить к открывшимся ему истинам скромные плоды собственных размышлений и выработать нечто вроде целостного взгляда – даже не столько на мир, сколько на самую что ни на есть повседневную жизнь, на обыденное человеческое поведение. И единственная заслуга автора состоит, возможно, лишь в том, что ему удалось придать этим, прямо скажем, нехитрым, незамысловатым истинам некую более или менее гладкую словесную форму. С другой стороны, нельзя не признать, что составитель грешит зачастую многословием, перегружает изложение избыточными уточнениями, разъяснениями, детализациями, нагромождает, будто торосы, эпитеты, определения, прочие второстепенные члены (комп, зараза, мне и этот пассаж зарубил: „Предложение сложно для восприятия…“) – на учёном языке этот стилистический изъян квалифицируется как плеонастичность речи*, но тут, видимо, даёт себя знать основная профессия автора – см. раздел „Русский язык как иностранный“. „Витиеватость“, „Друг Аркадий, не говори …“ в качестве упрёков принимаются также. – И впрямь, что не фраза, то будто царский поезд времён этак Алексея Михайловича. Вот царь-батюшка из Первопрестольной в Коломенское в усадебку направляется: прорысило поначалу молодцев-стрельцов человеков пять-шесть – застава подвижная; через минутку – свора покрупней, а вот уж и самоё царская повозка, со всех сторон густо окружённая, – тут головы самые отчаянные да преданные; вослед – сокольничие, доезжачие, ловчие, ещё кто; к хвосту поближе – обоз с мамками, девками посмазливей, постельничими etc. и ещё всяческия ненасытныя, хамоватыя челядь; с перинами да стёгаными одеяльцами, с запасом провианта на месяц-полтора. – Но правда ещё и в том, что „не будь к сонету, критик, слишком строг“, просто у администратора такой индивидуальный способ противостоять энтропии – в первую очередь, языковой. Сам он дядечка немаленький, ростом, что называется, вышел; вот и фраза у него часто не фраза, а верста коломенская. Плюс объясняешь в первую очередь самому себе; когда многое тебе становится ясным, появляется шанс донести это и до других. 

* А ещё в этом можно увидеть тяготение к „орнаментализму“, стремление свою речь как-то разнообразить, так или иначе расцветить.

       (4.)  Завершая печальную повесть, осветим вот ещё какой пункт. Как-то автору довелось беседовать с одной представительницей „свободного мира“, гражданкой Соединённых Штатов. Благодарная память сохранила многое из давнего уже общения. Разговор зашёл ни больше ни меньше как о разочарованиях, индивидуальных и коллективных, испытанных участниками беседы в тот или иной период своей жизни. Индивидуальные разочарования – их объём, количественные показатели всегда удручают, каждый маломальский жизненный период неизбежно ими сопровождается: не выбрали в председатели Совета дружины, а так хотелось; был уверен, лучше всех играешь в футбол, но нашлись куда более юркие и проворные; на аспирантской конференции прозвучали доклады поинтересней, глубже твоего; предмет любви и обожания не ответил взаимностью и т.п.

       Но помимо мнений, оценок и суждений человека о самом себе (чаще всего из них выстраиваются целые системы, комплексы индивидуальных мифов и заблуждений), есть ещё представления и ценности, лежащие в основе коллективной мифологии всякой „большой“ общности людей – нации, народа – и её, мифологию, питающие, оплодотворяющие. Величие национальной истории, славные подвиги, несравненные деяния предков, „любовь к отеческим гробам“, высокие нравственные качества, в массе своей присущие членам общности, чувство гордости за принадлежность к великому народу и т.п. – должно быть, ясно, о чём автор ведёт речь.

       Всё это – обязательные моменты и условия национально-культурной идентификации народа в целом и одновременно самоидентификации отдельно взятой личности. Это обязательный набор культурных, исторических „идео- и мифологем“, из которых сама эта „идентификация“ складывается и комбинируется. Крайне важно: индивид эти представления и истины чаще всего принимает на веру; он просто знает, что они „единственно возможные“ и „неоспоримые“, всегда были, есть и останутся таковыми. Сознание и убеждённость в их „правильности“, незыблемости, “абсолютной“ качественности в высшей степени необходимо для „нормального“ духовного развития нации, народа в целом и „хорошего“ самочувствия каждого отдельно взятого индивида, жёстко не отделяющего своё единичное существование от „мiра“, общины, коллектива, и, что не менее важно, видящего в этом залог своего индивидуального „самостояния“ и сохранения, возрастания его личностного начала. Повторимся, многие такие вещи на уровне рефлексии не осознаются, разумом, логикой не поверяются (на то имеется специальная профессура), но они суть обязательные, неотъемлемые „блоки“, элементы, конституирующие „духовное пространство“ нации и отдельных её представителей, незримо и неразрывно объединяющие их в целостную и жизнеспособную общность. 

       Подобное мироощущение и осознание себя и своего места, а ещё более – предназначения мире присуще, наверно, любой крупной человеческой общности, претендующей называться, к примеру, нацией, народом, но в первую очередь это свойственно „большим“, „великим“ нациям, одержимым мессианскими настроениями, – таким, к примеру, как всё та же американская и в не меньшей степени русская.

       Так вот, как выяснилось, моей американской собеседнице ни разу не пришлось усомниться в истинности ценностей и идеалов „американского образа жизни“, свидетельствовалось ею об этом вполне искренне. (Это, скорее всего, свобода, демократия, социальная справедливость, независимость суда и СМИ, „In God we trust“, высочайшая эффективность американской экономической модели, что-то, наверное, ещё). Похвастаться чем-то подобным мне как представителю великой страны было довольно сложно, на том и разошлись. Бог весть, в чём причина – в неразвитости личностного начала, в общинном, „роевом“ укладе жизни „у нас“ и, напротив, в вековых традициях „буржуазного индивидуализма“ как основы миропорядка „у них“? – это отдельный большой разговор.

       Безусловно, методологически глубоко неверно делать какие-то далеко идущие обобщения на основании всего одной частной беседы, тем не менее, автор числит за свою жизнь не менее трёх-четырёх обернувшихся прахом иллюзий относительно незыблемых, как некогда казалось, общественных ценностей и идеалов – не хотелось бы сейчас уточнять, каких именно, но речь, разумеется, о нашем с вами Отечестве. Добавим сюда же и неоправданные, несбывшиеся надежды, вызванные к жизни бурными общественными событиями последних 20–25 лет. Всё это, в свою очередь, не могло не привести к пересмотру многих основополагающих ценностных ориентиров и не окрасить в депрессивные тона целые периоды духовной жизни автора. И по сию пору вливают эти „ручейки“ яд скепсиса и цинизма в растерянную, мятущуюся душу автора; с тем и вынужден он свершать земной путь.          

       Вообще, заметим, ёрничанье, цинизм, горькая насмешка, злая ирония и т.д. появляются там и тогда, когда нет твёрдой почвы под ногами в виде безусловных истин и принципов. Этих недостойных чувств и интонаций и близко нет, к примеру, в Евангелиях и святоотческой литературе: Завет, Обетования Господни тверды, незыблемы, и да бегут сомнения из наших робких душ! – Ну, а если кто и в них начинает сомневаться, то совсем пропащий он человек.     

       Но какими-то чёткими, внятными, а главное, устойчивыми мировоззренческими основами, их обязательным присутствием в индивидуальном наборе духовно-нравственных ценностей автор и в самом деле похвастаться не в состоянии. Собственно, он нынче пребывает на такой позиции, что есть лишь две вещи, которые заслуживают к себе самого серьёзного отношения: это деньги и смерть. Всё остальное – в зависимости от обстоятельств, исходя из целесообразности, во избежание неприятностей, неудобств, руководствуясь материальными соображениями и т.п.  Да и „отношение“ – не совсем подходящее слово. Деньги – их нужно зарабатывать либо каким-то иным образом получать, вступать во владение ими. А о смерти, может статься, вообще не стоит заводить разговор, ибо она сама по себе крайне молчалива. Смерть замыкает уста, и её великую тайну должно чтить безмолвием. Правда, словесникам порою бывает так трудно удержаться. Уже приводилась цитата: „Бог старости – неумолимый Бог. // От юности готовьте свой итог“ (Н.А. Некрасов). Этой, ещё нескольких – нужно просто сесть, вспомнить и добавить – будет вполне достаточно. 

       (5.)  И, наконец, последнее. Окидывая взором написанное, ловишь себя и на той мысли или, скорее, пытаешься найти то оправдание, что ко всему, здесь представленному, можно отчасти – подчёркиваем и настаиваем: лишь отчасти, мы не „рОманы“ здесь сочиняем! – относиться и как к художественному произведению, а это уже несколько иная модальность.

       Как известно, всякий созданный хотя бы с частичным использованием образно-выразительных средств языка текст допускает известный „люфт“, зазор между действительными убеждениями автора (если таковые вообще имеются) и той его „духовной физиономией“, что предстаёт со страниц выносимых им на суд публики текстов. Поэтому и не хотелось бы ставить знак равенства между внутренним обликом автора и содержимым его текстов; одно с железной необходимостью всё же не предполагает и не вытекает из другого. Каков автор на самом деле – об этом, наверное, в первую очередь судить тем, кто непосредственно с ним общается, кто имеет возможность наблюдать его поведение и реакции во всевозможных жизненных ситуациях и контекстах. А „физиономия“ – представление о ней, равно как и „образ содержания текста“ (есть и такой термин) в целом каждый из отдельно взятых читателей, реципиентов с неизбежными поправками на индивидуальность восприятия и переработки информации, осмысления содержания конструирует сам, не имея, однако, чётких критериев истины.  

       Иной раз сам язык – потаёнными созвучиями, интонациями, ритмом, пробуждаемыми у реципиента ассоциациями, смутными „настроениями“, ещё какими-то не до конца ясными вещами – высказывает, „транслирует“ некие смыслы и „мыслеобразы“, которые изначально в намерения пишущего, пожалуй, и не входили.

       В конце концов, есть же и такая теория: литература, любой письменный текст – это прежде всего феномен языка, феномен букв и звуков (точно так же, как музыка – феномен нот и звуков, просто звуков иных и по-иному сочетающихся). Феномен существует сам по себе, его связь с реальностью и внутренним миром составителя – далеко не очевидная, весьма сложная, запутанная, бог знает сколько раз опосредованная, многоступенчатая, вот так прямо ничего об авторе не говорящая. На каждой ступеньке – искажение реальности, её пресуществление, опосредование, трансформация и возникновение иной, текстовой реальности, живущей уже по своим собственным правилам. А затем всё, что было вызвано к жизни на каждом из уровней, испытывает „алхимическое“ превращение, переходит в иное агрегатное состояние, образует некий сгусток, амальгаму – „художественный образ“, реальность совсем иного свойства и типа.

       И Маяковский остаётся великим поэтом, даже когда пишет откровенно ангажированные „партийно-советские“ стихи*, и „Широка страна моя родная“ – гениальная песня, феномен одновременно букв, звуков, нот, человеческого голоса и музыки, имеющий весьма отдалённое отношение к советской действительности 30-ых годов (либо самое непосредственное – но по принципу противоположности, то есть вновь повествующий „не в лоб“, а „образно“, „художественно“). „Угадай, как он выглядит – коммунизм? Как разгладит он наши морщины?“ (С. Кирсанов) – и далее столь же страстно, вдохновенно и мастеровито. Это и есть, говоря в самом общем виде, искусство, создание феноменов „помимо“, феноменов „вне“ либо „отдельно“ от действительности. Великая, святая ложь художественных артефактов, фантомы, иллюзии письменных значков, звуко-буквенных сочетаний. И, таким образом, в свете сказанного, всё здесь представленное является не более чем дилетантскими упражнениями на простейшую лингвистическую тему „Как посредством языка выразить некое содержание“. Последнее же, не говоря о знаках и единицах языка, имеет к действительности, к реальному „положению дел“ в ней весьма отдалённое и опосредованное отношение.

        * Ну, вот хотя бы: „Мне и рубля не накопили строчки; // Краснодеревщики не слали мебель на дом, // И кроме свежевымытой сорочки, // Скажу по совести, мне ничего не надо“. –  Далеко не всё в этих словах соответствует буквальной правде исторических фактов. Да чего там, с точки зрения действительного положения вещей, фактического правдоподобия это наглая, циничная ложь. „Владим-Владимыч“ оказался в числе тех немногих деятелей культуры, чьё материальное положение вследствие революции улучшилось, улучшилось необычайно: загранпоездки, длительные вояжи, персональное авто – по тем временам это было нечто фантастическое, запредельное. Или такой штрих: „до 1917-го года” он всё ходил с наполовину то ли выбитыми, то ли выпавшими зубами, а „после” изумлял всех знавших его улыбкой блестящих, великолепных зубов. Ещё не преминул и пошутить-скаламбурить по этому поводу: „Вас удивляют мои зубы? Да, революция тем-то и хороша: одним она вставляет новые, чудесные зубы, а другим безжалостно вышибает старые” (Бронислава Погорелова  „Валерий Брюсов и его окружение” // Воспоминания о Серебряном веке. – М.: Республика, 1993. – С. 36) – Но ведь есть в этих словах и какая-то высшая, поэтическая правда – не станем же мы с этим спорить?

 

Возврат к списку